Фреза

Прислушиваясь к звукам, я то и дело оборачивался назад и посматривал на плотного мужчину в черном, в вязаной шапочке, натянутой глубоко на глаза.

В локте полусогнутой руки он держал «горизонталку-ижевку», а ладонью другой настойчиво повторял жест: «иди, иди, не останавливайся».  

Вот в лесу разными голосами залились собаки, видно, натекли на след косули, тотчас смолкли загонщики, гон стал удаляться, а затем и вовсе стих.

Я услышал легкое покашливание, обернулся и увидел рядом его. 

– Мы не знакомы… – произнес он. Я представился.

– Фреза меня зовут, – назвался он и протянул пухлую  ладонь с короткими узловатыми пальцами, черную от загара, в которой утонула моя. Я ощутил крепкое рукопожатие.

 Фреза показал рукой в прогал кустарника и пытался что-то объяснить тихим простуженным хрипловатым голосом. Наконец, до меня дошло. Осенью он собирал здесь грибы и увидел стоящего у молодых осинок лося с большими рогами. Тот минут пять  смотрел на пришельца из другого мира, повернулся и лениво поплелся прочь. По лицу собеседника я понял: чувство сожаления, а был он тогда без ружья, гложет его до сих пор.

Ухнул выстрел, потом другой, мы оба напряглись, сосредоточив все внимание в сторону, откуда стреляли. На просеке началось непонятное движение, затрещал мобильник, донеслись приглушенные  крики, к нам подходил охотник, что стоял впереди.

– Вы бы костер тут развели, туды твою мать, так всю охоту про…те, – высказал он, и, не останавливаясь, пошел дальше. В зимнем камуфляжном костюме, в такой же шапке с длинным козырьком, в очках темной роговой оправы на большом носу, сгорбившийся, мужчина был похож на ворона.

– Мясник… на рынке стоит, чует нутром… – равнодушным тоном ответил Фреза. – Минут двадцать у нас есть, пока разделает козу, – заметив мое удивление, добавил, – мясник свое дело знает.  «Откуда ему пришло в голову, что добыта косуля, – подумал я, – ведь никто не обмолвился и словом…»

– Если косули набегут, ты будешь стрелять? – спросил Фреза.

Я сказал, что лицензия уже закрыта, к чему нам «перестрел», лишние хлопоты, на что Фреза  коротко буркнул:

– А я буду… – и заговорил вновь: – Кабаны – моя слабость. В пятницу мы хорошо поохотились. Я два раза стрельнул, и два кабана легли.

– Большой загон был? – спрашиваю, но Фреза, будто не слышит моего вопроса. И только сейчас начинаю понимать, кто передо мной.

– Да, да… Кабаны шли по полю и стали. С двух стволов стрелял, с десяти-пятнадцати метров. Смотрю, лежит один, а в нескольких метрах – другой, килограммов на сто тридцать. Бил картечью, даже не раскрылась в контейнерах.  А в другой раз кабаны шли на болота. Я самого здорового держу на мушке – подбежала ко мне лайка, садится  у ног, потом гав. Кабаны шмыг в болото. «Твою мать… нафиг, – говорю куму, –  ты эту шавку сюда привез. Кабан четко шел на меня. Ну, что за подлость!». Если в густом лесу кабан бежит, я тихо свищу. Он останавливается, ушами, как локаторами, слушает, откуда звук. В этот момент надо прицельно нажать на спусковой крючок.

Я слушаю Фрезу и чувствую как сладостно у него на душе, вижу, как искрятся глаза от былых воспоминаний, как хочется ему быстрее выговориться в такую удобную для него охотничью заминку – а вдруг сегодня не придется стрелять, и все внимание перепадет другому? А вдруг еще  что-то, охота ведь всегда полна непредсказуемости.

– Однажды на поле были с кумом. Стемнело. До арки доехала «газель», видать, мужики за трубами приехали. Потом развернулась и – назад. В канале воды по  пояс. Стоим, болтаем,  темнотища. Когда слышу, что-то зашуршало. Включаю фару и вижу зад кабана. Трава раздвигается и тут же, как створки, закрывается. И нет кабана. Прошли вдоль канала. Кабаны рядом, нутром чую. Так и есть, после выстрела искал долго, по тропе прошел метров триста, вижу, свинья лежит на тропе в два центнера. А до дороги километра три. Что делать? Веревкой зацепили и вдвоем тянули. Пока дошел до машины –  туфли стер, один верх остался, подошвы загубились. За машиной пошел, еще километра два. Подъехал, давай вталкивать в багажник.

– Не влезет, – говорит кум.

– Толкай, влезет.

Домой приехали под утро. Талькой поднял, облупил. Кровища кругом, полная выварка кишок, мухи вьются. Моя вошла: «Вы что, сума сошли!..»

– Костер распалите, а то, поди сопли замерзли, – прервал Фрезу знакомый голос того же охотника в зимнем камуфляжном костюме и роговых очках, похожего на ворона. Он так же, не останавливаясь, как и в предыдущий раз, прошел мимо нас  быстрым шагом. При ходьбе большой крючковатый нос его слегка подергивался.

Не удержался, спросил своего знакомца, почему его зовут Фрезой. И он рассказал.  Как работал фрезеровщиком на местном заводике, как в конкурсе «Лучший по профессии» занял первое место, потом поехал на республиканские соревнования, и как там добился успехов. Появилась фотография в городской газете и о нем заговорили.

–  Спросят по фамилии – никто не знает. А скажут: «Фреза» – «О! Знаем, знаем!». Ну, я в загон…

Он закинул за плечо ружьецо и рысью побежал к загонщикам. Торопливый бег его казался не по возрасту для немолодого уже, грузноватого человека.

…На этот раз мы с Фрезой – в чистилище между адом и раем, в ожидании суда. И занимаемся привычным (чем и там) делом, добываем диких зверей, неважно – для общего котла, или других поставок, как бригада сибиряка Донских с третьего легиона.

Вчера отстреляли пять кабанов, одного сохатого. Два вепря  повернули назад, но они вернутся, и мы их встретим, как подобает. Иначе нельзя. Наш промысел – убивать зверей. Убивать  людей – удел других  служителей смерти.

На вышке сегодня Фреза, я внизу, на подстраховке. И я знаю: как всегда, он отличится. В его руках «манлихер» с оптикой,  несколько пачек  патронов. Это не та ижевка-пукалка, с которой он духарил там. Пуля достойного калибра. Валит любого зверя.

Холодно. За ночь навалило снега,  ветер раскачивает деревья, рвет последние листья с макушек, уносит в свинцовое мрачное небо. Каркают, пластают воздух черные птицы. Призраками кружатся тела животных. Руки мерзнут. Я прикладываю ладони к губам, дышу полной грудью, чувствую,  как теплый воздух доходит через шерстяные перчатки, словно через плотный фильтр, к кончикам пальцев.

Каким он будет этот день? А вот и первая жертва. Но что это? Свинья не свинья, черная, круглая. Как бочонок с обвислой спиной, пузо земли касается. И все же… Я представляю, как сосредоточен, напружен сейчас Фреза. Как поглаживает он тонкую шейку «манлихера», как отпечатывается на его щеке вокруг глаза пляма от плотно прижатого оптического прицела.

– Ну, так что, Фреза? Чего медлишь, стреляй! Стреляй, пока «чушка» не скрылась. Делов-то завалить этого поросенка. Фреза! ты, наверное, ждешь, когда она приблизится  и пульнуть наверняка. Молодец! Все правильно. Для тебя ведь нет ничего невозможного.

Я с замиранием сердца  жду, но не слышу выстрела. Что-то случилось с моим напарником. Будто всколыхнулось все, вскоробилось под ногами. Бегу к вышке, молнией взлетаю наверх.

– Я не могу стрелять! – говорит Фреза, не отрывая глаз от бойницы. Он в черном, на голове  черная вязаная шапочка, глубоко натянутая на глаза. –  Это моя домашняя свинья Кукла, я купил ее вот такой махонькой.  Порода особая, вьетнамская, я заплатил за поросенка триста гривен.

– О чем ты, Фреза!? Уймись, о деньгах ли речь. Пришло ее время! – Я смотрю на Фрезу и не могу понять: тот ли передо мной человек, месяцами пропадавший по ночам в лесу, на болотах?..  Как трясутся его крепкие узловатые пальцы, как перекошено лицо. Я никогда не видел его таким. 

– Дружище, успокойся, ради какой-то свинки… и так расчувствовался, будто стрелять, не твое ремесло. Что с тобой?! Напоминаешь  мне ледащенького мужичонка. У животных нет души, один щелчок и дело сделано. Фреза, возьми себя в руки. Утором я видел «мясника», того, в роговых очках, похожего на ворона, он в отличной форме, нечета тебе. Если свинья успеет добежать до пролеска и скрыться, сам знаешь…  Стреляй же!

– Не могу!.. Дочка души в ней не чает. Кукла член нашей семьи. Она как человек, только говорить не умеет. 

–   Фреза! На тебя блажь нашла. Джентльмена из себя корчишь?! Из той жизни, где люди поедом жрут ближних и очеловечивают своих домашних животных. Ставят им памятники, оставляют завещания на миллионы долларов. Вот тебя и повело. Тебя, застрелившего и разделавшего не одну сотню диких свиней. Если бы мне кто-то сказал, что ты раскис, клянусь, не поверил бы!

Но Фреза не слышит. Он присел на скамейку, опустил голову, вздрагивает плечами. Карабин сиротливо стоит в углу. Еще миг и будет поздно, вот свинья повернула голову с торчащими ушами в нашу сторону. Фреза продолжает всхлипывать. Я  хватаю карабин, выцеливаю под лопатку упитанной туши и плавно  нажимаю на спусковой крючок, слышу, как пуля ударяется в мягкие ткани, слышится визг, свинья валится на землю, елозит по земле копытами в предсмертной агонии.

– Сволочь, как ты мог?! – рычит Фреза и со всей силой бьет меня своим грубым тяжелым кулаком. От боли я вскрикиваю. Открываю глаза, приседаю на кровати.

– Браконьер Фреза! Свинья вьетнамской породы!.. – бормочу вслух, прикладываю ладонь к лицу. Смотрю на бледный свет в окошке. Но вот напряженность проходит, теплом наполняется тело...

Рассказать Фрезе – не поверит.

Иллюстрация из интернета.

Маццуола Гибель Адониса